Русская пустошь и аграрное освоение территории
Рассматривая начало освоения русскими территории Сибири, исследователи обычно обращают внимание на очень высокую подвижность первопоселенцев. Среди условий, подстегивавших их расселение в этот период, выделяют экстенсивность местного землепользования, - отказ от традиционного трехполья и использование переложной агротехники. Быстрая истощаемость почв (обрабатываемых без удобрений), массивы «пометанных» (брошенных в залежь) земель вокруг деревень и отселение жителей на вновь заводимые заимки – вот характерные приметы быта русских сибиряков XVII – начала XVIII вв. «А выпашные худые земли сибирские пашенные люди мечут, а займуют под пашню себе новые земли, где кто обыщет».
Возникает вопрос, насколько ведение полевого хозяйства за Уралом расходилось в это время с практиками, принятыми в центральных уездах Русского государства? Так ли уж «дичал» мигрировавший на восток землепашец, оказавшись «на лоне природы», в тех же условиях, в которых жил его предок XIV – XV вв.? Информацию к размышлению по этому поводу содержит такой известный подьячим XVII в. объект как «пустошь». Обнаруженные в историографии последних лет исследования позволяют приглядеться к нему повнимательней.
Итак, что такое «пустошь»? Пустошью в русских писцовых книгах называли прежде населенное, но оставленное людьми место (причем оставленное давно, - десятки лет тому назад; вновь брошенная деревня в источниках называлась «деревней» с прибавлением эпитета «пустая»).
Пустошь с точки зрения населенности «пуста» – в ней нет дворов. Иногда там могла сохраняться нерегулярная распашка – «пашня, паханная наездом». Но это редко; типичный хозяйственный облик пустоши скромен и однообразен. Он включал участки истощенной земли – перелога, «пашни, лесом поросшей», а также сенокосные и лесные угодья. Как правило, такие комплексы были невелики, и уступали по площади «живущим» деревням, в землях которых тоже были свои перелоги.
Какой была экономическая ценность пустоши? Действительно ли обилие пустошей в описаниях первой трети XVII в. указывало на последствия хозяйственного кризиса? Ответы на эти вопросы крайне важны для характеристики российского земледелия.
Рассмотрим их на материале нескольких крупных вотчин Суздальского уезда, где значение пустоши вырисовывается в ситуации, весьма далекой от кризисной. … Взятые нами владельческие комплексы (монастырский и боярские) занимали там территории, мало пострадавшие в период Смуты.
Показательна структура выбранных вотчин. Центром здесь всегда было село, причем, как правило, крупное. Это мог быть старинный владельческий центр, как село Олексино, или развитое торгово-ремесленное поселение, как села Лежнево и Ивановское. К такому селу «тянули» десятки деревень. Количество дворов зависимого населения в этих владениях исчислялось сотнями, что позволяло осваивать до полутора тысяч десятин, встречаются примеры основания новых поселений – починков. Пожалуй, трудно себе представить более благоприятной экономической ситуации для тяжелого периода первой трети XVII в. И тем не менее даже в таком богатом владении мы видим десятки пустошей. Нет никаких оснований считать их проявлением запустения – слишком уж высоки хозяйственно-демографические показатели выбранных вотчин. А это значит, что и такому крупному и устойчивому владельческому комплексу пустоши были необходимы как резерв угодий.
… Как следует из таблицы, до трети всей пашенной земли и до 40 % покосов в обследованных вотчинах располагались в пустошах. То есть, даже в благоприятной хозяйственно-демографической ситуации пустошь оставалась необходимым элементом в структуре крупного феодального владения.
… В условиях экстенсивного земледелия резерв переложной земли был необходим, и он так или иначе восполнялся. Именно поэтому за счет его сокращения в пустошах увеличивалась «пашня, перелогом и лесом поросшая» в жилых поселениях. Возможно, эту ситуацию можно интерпретировать как своего рода параллельное восполнение и пашни, и перелога в жилых поселениях благодаря наличию пустошных угодий.
Источник:
Черненко Д.А. Землевладение и хозяйственно-демографические процессы в Центральной России XVII – XVIII вв. (Опыт региональной типологии). Вологда: «Древности Севера», 2008. – 224 с.