Тегенская "гарь" старообрядцев в Тюменском уезда в 1687 г.

Самосожжение, о котором пойдет речь ниже, произошло 24 октября 1687 г. на лесной заимке, расположенной за болотами на берегу речки Тегенки (левый приток Туры). Заимка принадлежала оброчному крестьянину деревни Калугиной Тюменского уезда Осипу Решетникову и находилась примерно в шести верстах от села Липкинского и в пятидесяти верстах от самой Тюмени. Согласно кратким сообщениям в различных редакциях Сибирского летописного свода второй половины XVII в., в этом самосожжении «з женами и з детми... человек с триста и болши згорели», что соответствует данным, содержащимся в сохранившихся документах, значительная часть которых, дошедшая до нас в миллеровских копиях XVIII в., опубликована.

… «Пущими заводчиками» этой акции являлись пашенные крестьяне деревни Калугиной Пахом Решетников и его старший сын Осип, три брата Морозовых из деревни Елкиной («два Гришки и Тимошка») и два пришлых старца - Ефрем и Пимен. Причинами движения, начавшегося среди местных крестьян еще в середине 80-х гг. XVII в., были недовольство результатами составления писцовых книг и религиозные преследования. Позднее находившиеся на Тегенской заимке крестьяне напрямую объясняли свое «сборище» тем, «что де розгнали их писец Лев Поскочин да софейской сын боярской Михайло Родионов; оброки де хлебные и иные потуги наложены на них болшие, не в мочь... А буде де станут нас из той заимки гнать, и мы де все тут на дворе зазжемся».

… О Тегенском «сборище» в Тюмени и в Тобольске стало известно летом 1687 г. Посланные сюда 29 июня тюменский сын боярский В. Некрасов и конный казак Д. Творогов передали «пустынникам» тобольскую «память» с предложением разойтись по домам. Назад они привезли составленное в ответ «раскольное письмо» с отказом повиноваться. О его содержании, как и о содержании других аналогичных документов, мы можем только догадываться…Тем не менее существование самой традиции отправлять из «осады» подобные письма властям не может не вызывать ассоциаций с соловецкими челобитными, особенно с Пятой, бросавшей открытый вызов царю и в немалой степени, спровоцировавшей присылку под стены монастыря стрельцов.

В писцовой книге Тюменского уезда 1685 г. деревня Калугина, стоявшая на берегу Туры, именуется также Решетниковой. И это не случайно: из пятнадцати проживавших в ней семей четыре носили фамилию Решетниковых. Это прежде всего сам Пахом Логинов сын Решетников, уроженец той же деревни, живший одним двором со своими взрослыми сыновьями — Осипом, Родионом, Агафоном и Григорием.

В Калугиной также проживали два родных брата Пахома — Степан и Федор. Первый из них имел трех взрослых сыновей — Симона, Петра Большого и Петра Меньшого (у Симона соответственно был сын Савка, четырех лет, у Петра Большого — Гришка, пяти лет), второй имел двух сыновей — 10-летнего Панку, т. е. Пантелея, и 6-летнего Якунку. Кроме того, уроженцем и жителем той же деревни являлся Ермолай Андреев сын Решетников (у него были дети: Федька, десяти лет; Пронька, семи лет, и годовалый Ивашка). По всей видимости, он приходился двоюродным братом Пахому, Степану и Федору.

Достаточно мощным был семейный клан еще одних организаторов Тегенской «гари», проживавших в деревне Елкиной - Морозовых. Его основателем являлся оброчный крестьянин Мартемьян Борисов по прозвищу Мороз («Мороско»). Очевидно, он был одним из первых местных поселенцев. Так, еще в 1671/72 г. «Мороско Борисов» получил данную «за государевою тюменскою печатью», подтверждавшую его право владеть «пашенною землею и сенными покосы по-прежнему» … В той же деревне проживали еще три взрослых сына Мартемьяна-Мороза Борисова: Григорий Большой, Григорий Меньшой и Тимофей.

Некоторые соображения можно высказать и о двух других главных организаторах Тегенской «гари» — старцах Ефреме и Пимене, имена которых фигурируют в старообрядческом Синодике и в документах. Несмотря на отсутствие исчерпывающей информации, источники позволяют с известной долей вероятности идентифицировать первого с «бывшим при Разине в есаулах» служилым человеком Евстафием Троинским. Под именем Пимена, вероятно, фигурирует ученик соловецкого дьякона Игнатия, один из активных деятелей старообрядческого движения в Заонежье Емельян Иванов.

Попытки образумить собравшихся на Тегенской заимке крестьян результатов не приносили. Так, 4 июля здесь побывали родные братья Пахома Решетникова Степан и Федор. Позднее первый из них рассказывал в приказной избе тюменскому воеводе Н.И. Колобову, «что де сбираютца к нему (Пахому) на заимку в деревню многие люди с женами и с детми Тобольского уезду из деревень и Тюменского уезду из деревень; да тут же де на заимке есть два старца, неведомо какие, и в книги чтут». В ответ на слезные просьбы вернуться в свои дома «брат их Пахом с детми сказал им, братьям своим: “Не слушаем де вас и не едем, хотим де жить здесь вкупе с братьею съезжею”». В конце концов уговорщиков «мало палками не прогнали», сказав Степану напоследок: «И с пашни тебе хлеба снять не дадим, выжнем сами».

Побывавший 6 июля на заимке липкинский десятник Сидор Федоров сын Нагибин передал собравшимся «уговорное» письмо от тюменского воеводы, которое было зачитано вслух. «И многие де люди после того говорили ему, Сидорку: “Скажи де ты стольнику и воеводе Микифору Ивановичу Колобову, что жалует, пишет своею милостию к нам милосердно... А хотя бы де до нас, убогих, сыскалась такая ж милость государя святителя Павла, митрополита Сибирского и Тобольского, и государя боярина Алексея Петровича Головина, и мы де убогие все побредем в домы свои, жить станем по-прежнему”».

Обнадеженный Колобов тут же сообщил о словах затворщиков в Тобольск, и уже 19 июля воевода А.П. Головин послал ему память «за печатью великих государей», которую велел передать «с тюменскими детми боярскими и с служивыми людьми с добрыми... Пахомку с товарыщи... и разговаривать их всячески, чтоб они разошлись в домы свои».

Однако наметившийся в переговорах успех развития не получил: в отличие от воевод, митрополит Павел, человек фанатичный и упрямый, ни на какие уступки идти не желал. А 16 августа Н.И. Колобов послал по «великих государей указу» в тюменские села и деревни сына боярского В. Кошенца и подьячего приказной избы И. Шунаева с выборными целовальниками для переписи хлебных посевов. Когда они приехали в Калугину, то «расколники... которые живут в пустыне, оброчные тюменские крестьяне Сергушка Галашев, Стенка да Федка Решетниковы с товарыщи, пашенных своих земель не указали и писать не велели, и во всем им, выделшиком, отказали».

Таким образом, попытки властей разрешить конфликт мирным путем к концу лета окончательно провалились. Тем временем количество приходивших в «пустынь» крестьян, ямщиков, посадских и служилых людей из окрестных мест и даже из «русских городов», неуклонно росло (в начале июля 1687 г. их было около 200, потом — 230, а осенью — около 300 человек). Как с тревогой писал в Москву тюменский воевода Н.И. Колобов, собравшиеся на Тегенской заимке «воры и раскольники... выезжают из пустыни со многими людми, человек по сороку и по пятидесяти, с ружьем, и с копьи, и с бердыши, и хлеб с поля с Елкины деревни и из иных ближних деревень свозили; и в пустыне... те расколники завели кузнецов и куют копья и бердыши, и к большей дороге выходят, и людей грабят, и платье отымают». Воеводу всерьез беспокоило то, что движение разрастается («пристают де к ним многие люди») и что бунтовщики «хвалятся... впредки всяким воровством: над городом пожегом и над хлебными запасы».

Угроза поджечь город не являлась пустым звуком: у всех на памяти был страшный пожар, случившийся в Тюмени 26 апреля 1687 г. По слухам, он начался «от раскольнаго ж вымыслу». Все помнили и Светлое воскресенье (Пасху), пришедшееся на 27 марта того же года, когда «в Тюменском уезде, в селе на Каменке, сгорела церковь Покрова пресвятыя Богородицы, да и старая церковь с людьми от пороха. А говорят, что раскольщики сожгли с собой, чтоб хотящаго и не хотящаго не отпустить. И сгорело де и убитых бревнами человек с полтретьяста.

Осенью ситуация обострилась еще больше. Крестьянское «сборище» и в самом деле превращалось в «раскольничью пустынь»: старцы Ефрем и Пимен всех постригали в монахи, причем некоторых против их воли. В связи с этим следует отметить, что обряд пострижения совершали на Тегенской заимке не только старцы. Так, чудом спасшаяся во время «гари» Степанида Лукьянова дочь, жена тюменского оброчного крестьянина Емельяна Овчинникова, показывала на допросах, что ее «в пустыне де Ивашкова жена Морозова, связав, постригла насильно». Здесь налицо явная профанация обряда пострижения. Упомянем в связи с этим другой характерный факт: во время жестокого расследования, проводившегося в Хлынове (Вятке) в 1675 г. после ареста 28 старообрядческих «чернцов» и «черниц», выяснилось, что «пострижены де они, девки, не бывали, а черное платье накладывали сами собою». Позднее подобная практика в некоторых староверческих общинах на востоке России станет довольно обычным явлением.

В конце сентября специально приехавший в связи со всеми этими событиями в Тюмень митрополит Павел отправил к «церковным раскольником и развратником» на Тегенку для «разговора» ключаря Тобольского Софийского собора Стефана Семенова, но безрезультатно: посланца встретили «с ружьем и со всякою боевою обережью и остановили, а в сонмища свои к чернецом-ворам не пустили».

Тогда владыка потребовал от светских властей принятия крутых мер. В октябре тобольский воевода А.П. Головин приказал Н.И. Колобову послать на Тегень вооруженный отряд. В ответ на это тюменский воевода писал в Тобольск: «И мне, господине, послать тайным обычаем, собрав ратных людей, опасно, потому, господине, что в той пустыне тюменским и всяких чинов и служилым людем все свойственники, отцы и братья, дядья и племянники, и для свойства и сродства промыслу они над такими расколники не учинят и пущих воров отпустят, а без присылки, господине, от тебя, ратных людей послать я опасен». Тогда из Тобольска «в прибавку к тюменским служилым людем» были отправлены «литвы и конных и новокрещеных казаков сто человек» во главе с поручиком литовской роты К. Фоминым. 22 октября вместе с ними из Тюмени на Тегень выступили рота конных тюменских казаков под командованием И. Алтуфьева и 50 пеших стрельцов, возглавляемых тюменским сыном боярским Я. Воиновым. 23 октября Тегенская заимка была окружена со всех сторон. Оценив ситуацию, ротмистр И. Алтуфьев писал в Тюмень, что затворщиков «без болшего оружья взять невозможно, потому что у них во дворе всякого оружья много». Однако везти сюда пушки и применять их для штурма не пришлось: на другой день в «пустыни» произошло самосожжение, в котором погибло более 300 человек. Во время пожара из окон «выметались» два мужчины, две женщины и маленький мальчик, которых доставили сначала в Тюмень, а потом, после допроса, в Тобольск, к митрополиту Павлу. По сообщению И. Алтуфьева, оставшиеся на заимке 65 лошадей тобольские служилые люди, несмотря на его протесты, «разобрали по себе, да 35 скотин рогатого скота убили», перекололи много свиней «и в Тюменском уезде на Липке, дорогою едучи, тюменских жителей Стенку Погадаева с товарыщи они ошарпали, овчины и оленины у них взяли грабежом». Между тем родственники сгоревших требовали возвращения скота им. Возникший конфликт тобольский воевода А.П. Головин уладил своим волевым решением, предложив рассматривать захваченное имущество в качестве трофея. «А что после воров расколников лошадей и рогатого скота в воровском их жилище осталось, — писал он по этому поводу в Москву, — велели переписать и оценить, и отдать лошадей и скот по оценке из наддачи служилым людем, которые в посылке были, или хто похочет, в ваших великих государей жалованье в годовые оклады».

В заключение следует еще раз подчеркнуть то обстоятельство, что события, связанные с Тегенской «гарью», развивались по сценарию, в известной степени напоминающему Соловецкую мистерию черного дьякона Игнатия. Во всяком случае, здесь присутствовал основной набор характерных для нее признаков: пришлые старцы-организаторы, укрепленная «пустынь» на лесной заимке с массовым монашеским постригом участников акции, безуспешные попытки уговорить собравшихся разойтись, «расколное писмо» с отказом повиноваться властям, вооруженные вылазки, присылка на заимку воинских отрядов, осада и, наконец, страшная «огненная смерть».

Тегенская «гарь» являлась одним из звеньев в страшной цепи аналогичных событий, происходивших в это время в Зауралье. Так, в конце весны 1687 г. самосожжение на реке Юрмыч (левый приток Пышмы), случившееся на землях, относившихся к Киргинской слободе Тобольского уезда, унесло жизни ста человек. В конце того же года во второй «гари» на Юрмыче погибли «человек с пятдесят и болши з женами и з детми». Еще одно самосожжение в тех же местах, в котором собралось гореть около 350 человек, светским и церковным властям удалось предотвратить. Тогда же в деревне Боровиковой близ Куяровской слободы Тобольского уезда, приняли смерть от огня более 150 человек. 26 августа 1688 г. тоже на Пышме, в д. Другановой Тюменского уезда, сгорело более 200 человек. Наконец, в эти же годы на Пышме произошли еще две сравнительно небольших «гари»: в Красноярской слободе Верхотурского уезда (18 декабря 1688 г.) и в д. Сазоновой Тюменского уезда (17 июня 1689 г.).

Источник:

Шашков А.Т. Тегенская гарь